Стихами и душой

Весна тридцатая – семнадцатой не ровня.
Щекочет сердце – не смешно. Щипнет – не больно.

Поверившей легко в мою любовь
стократ труднее в ней не усомниться.
Я видел как дрожат её ресницы,
и понимал, что причиняю боль
доверчивому маленькому сердцу
Офелии...

Я отлучен от моря как от церкви,
И,  выброшенным на берег китом
живу на свете средь конторских клерков
весь день носящих воду решетом…

Мёртвой кроплю водой сорной травы побеги…
Брошу друзей и дом, плачущий телефон…
Я и моя любовь думаем о побеге
Сердцем – на света край.. Взглядом – за окоём.

Не катастрофа и не катаклизм,
но новый смысл былое обретает.
Бумажным змеем календарный лист
в четвёртом измерении витает.

…И была у кота – мысль:
Изловить золотую мышь…

С кем делиться горечью познанья?! (К.С.)

То ли битва, то ли бальные танцы,
то, что гений называет игрой.
В нашем деле всё решают нюансы,
и неважно, что мой номер – второй.

Выстоим? Выживем? Вымрем как мамонты?
Дарвин потом объяснит почему.
Знаешь... Ты кажешься маленьким-маленьким
снизу смотрящему на синеву!...

Коренные жители столицы -
предрассудки, вросшие корнями
в нежные чувствительные души
гордых паранойей москвичей.

Но, может быть, совсем не камень ты,
а я — не глыба ледяная?..
Но, превращённые в аккаунты,
мы этого не понимаем?

Заколочена изба, опустело стойло.
Сказка ложь, да в ней намёк на дела житейские:
Вышивает смерть крестом русские раздолья.
Зарастает бузиной улица Советская.

Ты думаешь, мне не больно
Призывным лучиться светом?
Покачиваясь на волнах,
Лови парусами ветер!

Уже листопаду на смену грядут снегопады.
Ужели сияние крон в самом деле померкло?
Блаженные птицы взлетают над гаснущим садом,
И стаей плывут над лазоревым куполом церкви.

Над головою рыжая Луна,
Весёлая и шустрая как белка.
Я эту чашу выпила до дна.
Мой гуманоид сел в свою тарелку.

Тоска загрызла, словно гризли,
Медвед.
Но совпадают наши мысли.
След в след.

Рассыпались по небу зори –
Как песочком на лёд – горстями.
А на грешной земле – позорно
Умирал человек в снегу.

Уснуть. Бесшумно убежать
К своим счастливым сказкам детским.
Доехать к морю и раздеться.
И воздухом родным дышать...

Я кормлю голубей, обреченных на зиму.
Птицы падают с неба, друг друга коря.
Будет дарвински просто: насытится сильный,
Ну а тем, кто слабей — не прожить декабря.

Синеглазый, белокурый, он мне нравится всерьёз.
Лук лукавого Амура доведёт меня до слёз,
Если этот лучезарный вдруг прозреет как пиит,
И внезапно осознает: Я – стою, а он сидит.

Теплеет. И чуть-чуть короче ночь.
Не тает снег, но вздрогнули деревья,
Предчувствуя капель, цветенье, дождь,
Объятья ветра и прикосновенья